Юрий Телегин

Юрий Телегин - Геолог, научный исследователь и практик.

Юрий Телегин работал в компании Placer Dome, инициатор и руководитель Светлоборского платинового проекта, участник открытия месторождения Дарвендейл (Зимбабве). Возглавляет ряд геологических компаний, занимается поисками золота и платины, разработкой и внедрением научных подходов и геологоразведке.


Юрий Михайлович, сегодня всё чаще говорят о переломном этапе в развитии добывающей промышленности. Цифровые технологии, машинное зрение, элементы искусственного интеллекта (ИИ) постепенно входят в производственные процессы. В чём, на Ваш взгляд, заключается специфика текущего этапа для геологоразведки?

Мы действительно находимся в точке перехода. С одной стороны, растёт спрос на металлы — как традиционные, так и критически значимые для новой экономики. С другой — классическая сырьевая база усложняется: новые месторождения всё чаще располагаются в труднодоступных районах, характеризуются сложным строением, «упорными» рудами. В этих условиях прежние подходы к геологоразведке перестают обеспечивать приемлемый баланс между затратами, сроками и уровнем геологических рисков.

А можете привести пример проекта или проектов, где этот баланс оказался нарушен при традиционном подходе — и что именно пошло не так?

Да, такие примеры есть, и они характерны для рубежа 1990-х — начала 2000-х гг., когда формально технологии уже существовали, но сама логика геологоразведки оставалась во многом традиционной. Один из показательных зарубежных примеров — золоторудное месторождение Fruta del Norte в Эквадоре. В течение длительного времени разведка там велась в рамках классической парадигмы: поиск широких геохимических аномалий и поверхностных проявлений. При этом сама минерализация имела узкую, структурно контролируемую локализацию. Средства и время расходовались, но главный геологический риск: реальная геометрия и масштаб рудных тел — оставался недооценённым. Перелом произошёл только после отказа от традиционной схемы и перехода к иной концептуальной модели.

Схожая ситуация наблюдалась и на ранних этапах изучения Oyu Tolgoi в Монголии. Поиск велся в логике «классического порфира» с ограниченным глубинным контролем. Это позволяло формально сдерживать затраты и сроки отдельных этапов, но фактически уводило от самой цели геологоразведочных работ. Лишь переход к глубинному бурению и интегрированному анализу геофизических и структурных данных позволил адекватно оценить потенциал объекта.

Очень близкий, по сути, пример — Аятское золотое месторождение. Долгое время оно рассматривалось как второстепенное: традиционные методы разведки не давали убедительных результатов, промышленная добыча не рассматривалась возможной даже в рамках теорий. Основная проблема заключалась в том, что применявшийся подход не позволял правильно интерпретировать характер минерализации и её пространственную организацию. Только после пересмотра геологической модели и выхода за рамки классических критериев при оценке потенциала данного месторождения стало возможным по-новому взглянуть на его перспективы.

Эти примеры нельзя назвать провальными — все объекты в итоге были «перезапущены». Однако это произошло только после отказа от традиционной схемы разведки и пересмотра геологической модели. Они наглядно показывают, что классический подход часто создаёт иллюзию управляемости затрат и сроков, не снижая при этом ключевые геологические риски. В условиях, когда новые объекты всё чаще оказываются скрытыми, сложными и нетипичными, такой дисбаланс становится критическим. Именно по этому сегодня на первый план вы ходят модельно-ориентированные, цифровые и интегрированные методы разведки, позволяющие управлять не только бюджетом, но и неопределённостью.

А в какой момент стало очевидно, что возможностей традиционных методов уже недостаточно?

Исторически геологоразведка опиралась на три базовых элемента: геологическое картирование, бурение и лабораторный анализ. Эти методы дали колоссальный объём знаний и лежат в основе всех крупных открытий прошлого. Но они всегда были затратными и трудоёмкими, а главное — сопровождались высокой степенью неопределённости. Когда объёмы бурения растут, а вероятность открытия не увеличивается пропорционально, возникает необходимость искать другие подходы. То есть, как спрос рождает предложение, так и необходимость рождает поле для инноваций.

Насколько, по Вашему опыту, сегодня в геологоразведке всё ещё распространено бурение «по инерции» — без чёткой геологической гипотезы? Если говорить честно, это исключение или всё ещё массовая практика?

Бурение «по инерции» по-прежнему встречается, однако в профессиональной среде сегодня оно всё чаще воспринимается как осознанный риск, а не как стандартная практика, особенно в серьёзных проектах.

Конечно, любая геологоразведка по -прежнему начинается с поисковой модели, но принципиальное отличие текущего этапа в том, что эта модель сегодня должна быть проверяемой. Современные методы обработки данных, интеграция геологии, геофизики, геохимии, а также экономические ограничения не оставляют пространства для длительного движения «по привычке». Если бурение не снижает геологическую неопределённость, проект быстро упирается в бюджетные и временные ограничения.

На практике это означает, что поиски всё чаще выстраиваются как последовательность осознанных гипотез, каждая из которых проверяется конкретными решениями — будь то тип бурения, глубина, ориентация скважин или пересмотр самой концепции объекта. Инерционные подходы сегодня сохраняются, как правило, либо на ранних стадиях слабоструктурированных проектов, либо в системах, где принятие решений по-прежнему опирается на устаревшие регламенты.

Таким образом, можно сказать, что «слепое» бурение перестало быть стандартной практикой и воспринимается скорее как исключение или вынужденный компромисс. Современная геологоразведка всё в большей степени становится управляемым процессом работы с неопределённостью, а не механическим наращиванием метража.

Какую роль в этой трансформации сыграла наука?

Ключевую. Эти методы никогда не были статичными. Развитие геофизики, геохимии, накопление и систематизация данных позволили глубже понять процессы формирования месторождений. В какой-то момент геологоразведка начала переходить от эмпирического подхода — «бурить и смотреть» — к анализу закономерностей. Появилась возможность выстраивать прогнозные модели и работать с каждым объектом более осознанно, снижая долю случайности.

Что Вы вкладываете в понятие прогнозных моделей в геологоразведке?

Это комплексный анализ данных разной природы: геологических, геофизических, геохимических, структурных. Современные инструменты позволяют интегрировать эти данные и выявлять связи, которые невозможно увидеть при разрозненном анализе. В результате геолог получает не просто карту или разрез, а модель, отражающую вероятностное распределение рудных тел. Это не отменяет бурение, но делает его более адресным и эффективным.

Если перевести это в экономику проекта: насколько реально применение прогнозных моделей сокращает объёмы бурения — в процентах или кратности?

Эффект от применения прогнозных моделей действительно зависит от стадии работ, однако в большинстве случаев он оказывается принципиально значимым для принятия решений.

На стадии поисковых работ правильно выстроенная прогнозная модель может быть критически решающей — в буквальном смысле ответить на вопрос, быть объекту месторождением или нет. Здесь речь идёт не столько о процентах сокращения бурения, сколько о принципиально ином качестве решений: бурение либо сразу становится целенаправленным, либо проект закрывается на раннем этапе без многолетних затрат.

На стадиях разведки и оценки месторождений эффект уже хорошо переводится в цифры. Более приближённая к реальности модель позволяет сократить общий объём бурения, уменьшить число «пустых» или слабо информативных скважин, оптимизировать глубины и ориентацию бурения. В ряде проектов это даёт сокращение затрат в разы по сравнению с инерционным наращиванием метража. Важно, что экономия достигается не за счёт отказа от бурения как такового, а за счёт того, что каждый погонный метр начинает работать на снижение геологической неопределённости.

А где эти модели не работают или дают ложную уверенность? Какие типичные ошибки допускают компании, полагаясь на цифровые модели?

Я не обладаю достаточной специализацией в области применения ИТ-технологий, чтобы детально анализировать «цифровые ошибки». Многое зависит от программистов и организаторов процессов в каждом конкретном случае. Могу лишь сказать, что решающее значение всегда играют оптимальность и полнота используемых геологических моделей.

Здесь важно помнить, что любая модель — это упрощение реальности, и прогнозные модели в геологоразведке не являются исключением. Основная проблема возникает не в самих инструментах, а в том, как они используются и какие исходные допущения в них заложены.

При этом проблему нельзя сводить исключительно к «цифровым ошибкам». Гораздо чаще ложная уверенность появляется тогда, когда модель строится на неполных или концептуально слабых геологических представлениях «пользователей». Если исходная геологическая модель неверна или чрезмерно упрощена, никакая степень цифровизации не компенсирует этот изъян.

Типичная ошибка — подмена геологического анализа визуально впечатляющей, но плохо верифицированной моделью. В таких случаях модель начинает восприниматься как доказательство, а не как гипотеза, требующая проверки. Это особенно опасно на ранних стадиях, когда данных объективно недостаточно, а неопределённость высока.

Поэтому решающее значение всегда имеет качество именно геологической модели — понимание генезиса, структуры и факторов, контролирующих минерализацию. Цифровые инструменты должны усиливать геологическое мышление, а не подменять его. В противном случае они действительно могут создавать ложное ощущение контроля над рисками.

Ваш профессиональный путь включает работу в международных и российских проектах. Какие этапы стали определяющими для формирования вашего подхода?

Существенное влияние оказала работа в компании Placer Dome в конце 1990-х — начале 2000-х гг. Мы занимались оценкой золоторудных проектов ранних стадий по всей России, в том числе неосвоенных объектов. Этот опыт показал, насколько важны системность и научная база при принятии инвестиционных решений, а также «окупаемость» научно-обоснованного выхода за рамки традиционных доминирующих геологических моделей. Сухой Лог, Наталка и Озерновское тому подтверждение.

Позднее был Светлоборский платиновый проект на Урале, где удалось применить собственную научную методику и впервые выявить промышленное месторождение коренных платиновых руд. Затем — открытие месторождения Дарвендейл в Зимбабве. Все эти проекты подтверждали одну мысль: устойчивые результаты появляются на стыке науки, практики и технологий.

Были ли в Вашей практике случаи, когда геологическая модель шла вразрез с ожиданиями инвесторов или менеджмента? Чем это закончилось — и кто в итоге оказался прав?

Я думаю, каждый геолог может привести множество таких примеров из своей практики. Не зря в геологии бытует такая поговорка — «отрицательный результат — это тоже результат»! То же самое можно сказать и про инвесторов: инвестиции в геологоразведку — это венчурные (рискованные) инвестиции, но люди сосредоточенные на «добывающей промышленности», как правило, эти риски осознают.

Что касается личной практики, тут чаще встречались и обратные ситуации — когда изначально от объекта многого не ожидали, а именно пересмотр геологической модели и выход за рамки традиционных подходов позволяли увидеть потенциал, который ранее просто не рассматривался.

В таких случаях речь шла не о споре с инвесторами или менеджментом, а о расширении рамок возможных решений. Традиционная интерпретация давала один сценарий, как правило, ограниченный или малоперспективный. Однако предложение альтернативной, нетипичной и рискованной, в глазах инвесторов, для данного типа объектов модели позволяло сформулировать новую гипотезу и проверить её на практике.

Важно, что такие решения не принимались «на вере». Они опирались на анализ данных и понимание геологической логики объекта. В итоге именно этот нетрадиционный подход позволял получить положительный результат там, где его изначально не ожидали.

Этот опыт ещё раз подтверждает, что задача геологической модели — не подтверждать ожидания, а выявлять возможности и ограничения. Когда модель выполняет эту функцию, она становится инструментом создания ценности, а не источником конфликта между геологами и инвесторами.

Можно ли сказать, что современные цифровые технологии вытесняют классические полевые работы?

Нет, и это принципиальный момент. Дистанционное зондирование, машинное обучение, 3D-моделирование не заменяют бурение или полевые исследования. Они делают их более точными. Это инструменты повышения эффективности, а не альтернатива геологии. В результате бизнес получает возможность снижать издержки, управлять рисками и действовать более устойчиво.

Какие цифровые технологии сегодня действительно работают в геологоразведке?

В первую очередь это методы дистанционного зондирования, геоинформационное картирование, анализ больших массивов геофизических и геохимических данных. Машинное обучение позволяет находить закономерности, которые неочевидны при традиционном анализе. В моей практике эти инструменты уже применяются при работе с объектами, развиваемыми юниорными компаниями, и показывают ощутимый эффект.

Насколько, по Вашему опыту, в отрасли распространена имитация цифровизации — когда технологии используются скорее как презентация, чем как рабочий инструмент?

Имитация цифровизации, безусловно, встречается, и презентационная составляющая действительно важна для привлечения финансирования. В современном мире, где упор все чаще делается на новые технологии, демонстрация их наличия для повышения привлекательности или как гарантии успеха без реального применения, к сожалению, становится распространенным явлением. Однако в профессиональной среде довольно быстро становится понятно, где технология реально работает, а где остаётся на уровне слайдов. В конечном счёте ценность цифровых решений определяется не визуализацией, а тем, снижают ли они геологическую неопределённость.

Вы упомянули работу с объектами, развиваемыми юниорными компаниями. Можете уточнить, на каких стадиях геологоразведки эти инструменты действительно дают эффект для юниоров — и в чём именно он выражается: сокращение бюджета, снижение геологических рисков, ускорение принятия инвестиционных решений?

Юниорные геологические проекты — это по сути дела стартапы. То есть «изобретения», проекты, которые развивают ранее не известное направление. И инструменты, способные продвинуть стартап играют роль на всех стадиях процесса: получение финансирования, рациональное использование средств, снижение рисков. Однако, как я отметил выше, важно, чтобы инструменты эти действительно работали.

А где, по Вашему опыту, юниорные компании чаще всего ошибаются, пытаясь внедрять цифровые и аналитические инструменты? Какие технологии для юниоров оказываются избыточными или неэффективными на ранних стадиях?

Основная ошибка — попытка «оцифровать всё» без чёткого понимания цели. Цифровые инструменты должны служить развитию геологической модели, а не подменять её. Важно постоянно соотносить цифровые результаты с реальной геологической практикой и логикой объекта. Опыт работы с юниорными проектами показывает, что даже при наличии цифровых инструментов ключевым ограничением на ранних стадиях остаётся качество геологической гипотезы и исходных данных. Без этого технологии не дают ожидаемого эффекта.

Если бы к Вам пришёл юниор с ограниченным бюджетом, какие 1–2 инструмента Вы бы рекомендовали внедрять в первую очередь, а от каких — сознательно отказаться?

Одним-двумя инструментами трудно ограничиться! Конечно, самое главное — это иметь максимально возможный набор данных по проекту и обработать всё «в одном ключе». Порой самые неожиданные факторы могут играть важную роль! Второе — это использование дистанционных геофизических методов: лидарная съемка, магниторазведка. Третье — геохимические методы: верификация исторических и геофизических данных.

Вы часто ссылаетесь на международный опыт. Какие зарубежные кейсы считаете наиболее показательными?

Например, компания Sibanye-Stillwater активно применяет решения на базе ИИ для оптимизации переработки руд и анализа геологических данных. Barrick Gold использует цифровые двойники для управления обогатительными фабриками, моделируя различные сценарии технологических режимов. Есть и специализированные компании, такие как Goldspot Discoveries, которые применяют ИИ именно в геологоразведке. Их подходы позволяют ускорять открытия и снижать инвестиционные риски.

Какие элементы зарубежных цифровых и аналитических подходов, по Вашему опыту, реально работают в российских условиях, а какие при прямом переносе теряют эффективность?

Геологические методики, в том числе цифровые и аналитические, не имеют географических границ и одинаково применимы и в России, и за рубежом. Примеров успешного использования ИИ в российских условиях множество. Как специалист по ранним стадиям геологоразведки, я хотел бы отметить работы якутского Института геологии алмаза. Они использовали ИИ для анализа большого комплекса природных данных. На участке в Мирнинском районе они выявили три перспективные трубки, алмазоносность двух из которых уже подтверждена бурением. Особенно это актуально для отдаленных регионов, которых в России не мало.

С какими примерами некритичного копирования зарубежных решений Вы сталкивались на практике — и к каким последствиям это приводило?

В моей практике прямого некритичного копирования зарубежных решений я не наблюдал. Как правило, российские компании стараются адаптировать цифровые инструменты под конкретные геологические и экономические условия.

Отдельная тема — автоматизация буровзрывных работ. Насколько это меняет производственные процессы?

Существенно. Показательный пример — система FRAGTrack™, внедрённая на руднике Akyem Gold Mine в Гане. Она позволяет в реальном времени анализировать гранулометрический состав породы после взрыва и оперативно корректировать параметры буровзрывных работ. Это прямое влияние на эффективность экскавации, переработки и в конечном счёте на экономику проекта.

А какие еще факторы влияют на выбор того или иного подхода?

Экологические и социальные требования часто становятся частью инвестиционных решений. Пример — внедрение тиосульфата как альтернативы цианиду на руднике Goldstrike компанией Barrick Gold. Такие технологии позволяют снижать экологические риски, не жертвуя эффективностью. Для компаний это вопрос не только репутации, но и доступа к финансированию.

В каких случаях, по Вашему опыту, ESG реально влияет на технологические и инвестиционные решения, а в каких — не влияет вовсе, не смотря на формальное выполнение требований?

Горнорудная сфера очень зависима от экологических и социальных особенностей территорий, на которых осуществляются проекты. Также определяющей является и обратная зависимость. Поэтому ESG в ряде случаев напрямую влияет на технические решения и, соответственно, на финансирование геологических и горнорудных проектов.

Из российских примеров можно привести пример внедрения компанией «Полюс-Золото» биовыщелачивания при переработке руд золоторудного месторождения Олимпиада, которое является экологически безвредным, по сравнению с цианированием.

Есть ли у России потенциал для лидерства в этой технологической трансформации, и если да, то какой?

Безусловно. У нас есть сильная научная школа, уникальный опыт работы с упорными рудами, наработки в области инженерных решений. Российские компании уже внедряют цифровые модели, автоматизацию, элементы ИИ. При системной поддержке и инвестициях в развитие геологоразведочных программ Россия может не только сохранить позиции, но и задать направление развития отрасли.

В чём российская геологоразведка сегодня проигрывает ведущим зарубежным игрокам именно с точки зрения организации работ и принятия решений, а не технологий как таковых?

Российские геологоразведочные компании сегодня ни в чем не проигрывают зарубежным. При этом потенциал роста российской геологоразведки сегодня во многом связан не с технологиями как таковыми, а с развитием институциональной модели — прежде всего сегмента юниорных компаний. За рубежом таких компаний десятки, если не сотни тысяч, они выполняют большую часть геологоразведочных работ. Развитие юниорного геологического направления — это не только сокращение расходов государственного бюджета за счет притока частного финансирования геологоразведки. Это также и геологические итоги: частные компании более мотивированы на получение положительного результата — и финансово, и профессионально.

Каким Вы видите будущее геологоразведки в ближайшие годы?

Ключевым станет комплексный подход. Интеграция различных источников данных — от геохимии до спутниковых наблюдений — в единые модели. Геологоразведка становится высокотехнологичной отраслью, и компании, которые инвестируют в эти инструменты уже сегодня, завтра будут определять стратегию рынка.

Опубликовано в журнале «Золото и технологии», № 4 (70)/декабрь 2025 г.